October 17th, 2007

...и не сеяли хлеба. Никогда не сеяли хлеба...

Высоково - небольшой поселок почти в центре Нижнего. Частная застройка и несколько желтых хрущевок, притулившихся на краю оврага.
От нашего дома недалеко - четверть часа быстрым шагом. Теперь я бываю там редко, да и раньше- что греха таить - заходила нечасто.
...Там жили мои старички.
"Мои" в данном случае  - почти условность. Далекая родня - двоюродая бабушкина сестра и ее муж. Тетя Женя и дядя Муля.
Вместе они прожили почти шестьдесят лет. Да их никогда и не видели поодиночке. Тем более, в последние годы - она почти не видела, он почти не слышал, и они всегда ходили, крепко держась друг за друга. Пешком - "социальные" автобусы исчезли, а маршрутки в эти небогатые места не заезжали, кажется, никогда.
Они выходили из дома каждое утро. Несуразный советский и постсоветский быт диктовал свои условия: в среду, допустим, за гречкой в общество слепых, а в четверг, например, за стиральным порошком в общество ветеранов.
Добытое честно делилось на три части: их сыновьям и нам с мамой. Они очень помогали нам тогда, в начале девяностых. Мы смогли бы, наверное, обойтись без этой помощи, но понимали, что отказаться от нее нельзя.
Пока у них были силы, они считали своим долгом собирать по праздникам родню. Теснота  "полутора комнат", медовые коврижки, словечки на идиш.
Словечки забываются - вкус медовой коврижки остается на языке.
Застольные разговоры были привычными: о родне и знакомых, о деньгах и болезнях. Лишь изредка проскальзывало в них другое.
Семья дяди Мули, не успевшая уехать из Белостока...
Братья тети Жени, погибшие в первый месяц войны...
Еще довоенная драка двоюродных братьев - бундовца и старого большевика...
Дядя Муля на полтора года пережил тетю Женю и на год - своего старшего сына. В последний год он очень хотел скорее прийти туда, к ним, к своей Женечке.
Я не о любви, нет. Не о стране, не об истории.
А просто - о двух еврейских стариках. Чтобы помнить...